Эректрофон
НАЧАЛО

НОВОСТИ

СПЛЕТНИ

ОБЗОРЫ

МР3

О ПРОЕКТЕ

ОБЩЕНИЕ BBS

   ПОИСК
Эректрофон
по всему Gay.Ru
по web-каталогу




ИСПОЛНИТЕЛИ
  • МУМИЙ ТРОЛЛЬ
  • ZЕМФИРА
  • MARC ALMOND
  • THE BEATLES
  • D. BOWIE
  • BOYZONE
  • EMINEM
  • ERASURE
  • M. JACKSON
  • ELTON JOHN
  • BOY GEORGE
  • GORILLAZ
  • REED LOU
  • MADONNA
  • M. MANSON
  • M. ST. PREACHERS
  • F. MERCURY
  • G. MICHAEL
  • NIRVANA
  • SINEAD O'CONNOR
  • PET SHOP BOYS
  • PLACEBO
  • IGGY POP
  • PRINCE
  • QUEEN
  • ROLLING STONES
  • SCISSOR SISTERS
  • J. SOMERVILLE
  • R. STEWART
  • SUEDE
  • ROBBIE WILLIAMS


    ЖУРНАЛИСТЫ
  • АК ТРОИЦКИЙ
  • Сева НОВГОРОДЦЕВ
  • Дмитрий ДИБРОВ
  • Алесандра ЛОПАТА
  • New Musical Exp.
  • Звуковая Дорожка




    Яндекс цитирования






  • НАЧАЛО : НОВОСТИ - НОЯБРЬ 2005

    Валерий Леонтьев: "Но дело ведь не в гомосексуализме"

    - А вы могли бы, как Дориан Грей, продать душу дьяволу? - вопрос приходит неожиданно, как-то вдруг.
    Он молчит.
    - Ну хоть за что-нибудь! - страстно говорю я.
    - Я боюсь, - наконец отзывается он.
    - Продать?
    - Ответить. Хотя задаю себе этот вопрос на протяжении долгих лет.
    - Боитесь, что услышит и придет?
    - Боюсь узнать себя.
    Пауза возникает снова и затягивается...
    Впрочем, дьявол, как ему и положено, появился в конце. Начало же было божественным.


    - Все, что я говорил раньше, - неправда! - мы стоим у выхода из его любимого ресторана - небольшого портового кабака, где я безалаберно пила водку, а он - интеллигентно - красное вино, и вдыхаем пряный морской воздух.
    - А что правда? - спрашиваю я.
    - Правда? - он резко, всем телом закидывает голову назад, отчего его с рыжеватым отливом грива легко рассыпается по плечам. И коротко смеется. - Ну, вот небо.
    Я задираю голову следом - небо черное, низкое и пустое, с него в тот вечер почему-то слиняли все звезды. Небо чужой страны.
    - Нет, ну правда, - жалобно тяну я, и теперь мы уже оба смеемся над случайно сложившейся игрой слов.
    - Куда ты торопишься? - ленивая ирония в голосе, легкая насмешка в глазах, - нам еще столько дней быть вместе…
    - Я сейчас хочу!
    - Ладно, я скажу тебе… Завтра.
    Валерий Леонтьев умеет давать интервью - на любой вопрос получаешь короткие, нестандартные, остроумные, откровенные ответы, как раз такие, которые позволяют журналисту сделать потом блестящий материал. Он играет интервью, как нотную строку, и остается вещью в себе, закрытой раковиной, которая может хранить внутри жемчужину… А может - с большей, кстати, вероятностью - оказаться пустой.
    Тоже мне, "улитка на склоне", - подумала я и полетела в Израиль. На его гастроли.

    Я скажу ему: "Секса!"

    Итак, он сказал: "Завтра". Когда? "Ну, как встанем…"
    Эта тема мне знакома, знаю точно - будет спать до обеда. Поэтому с утра меня уносит за сто километров - полюбоваться на Мертвое море. И вот теперь, поминутно бросая взгляд то на зашкаливающий спидометр, то на часы, я обреченно соображаю: уместно ли явиться к звезде такого масштаба в недосохшем купальнике, с просоленными насквозь волосами и ненамазанной физиономией? Или все-таки неуместно? Женское берет верх, и я опаздываю, опаздываю, опаздываю…
    - О, явилась! Здрасьте! - иронизирует Леонтьев, когда я наконец появляюсь в дверях. - А я уже думал - все, террористы украли.
    - Не дождетесь, - но отбиться не получается. У него карт-бланш, и он от души оттягивается.
    - Думал, придется теперь искать, договариваться, выкуп платить. Сама нашлась. Слава тебе, господи!
    Крыть мне нечем, разве что Мертвым морем.
    - Ну заходи, чего уж, - и он, иронично раскланиваясь, делает широкий приглашающий жест. - Вина хочешь?
    - Только если за компанию.
    - Да нет, я не могу, мне работать.
    Я пытаюсь перехватить инициативу:
    - Сегодня шабат, приличные люди не работают… Грех, между прочим!
    - Ну, ко мне это не относится, я ведь человек православный. А с точки зрения местных жителей - конечно, грех. Хотя они, наверное, его разделяют, раз приходят меня послушать…
    - Вы вчера давали первый за эти гастроли концерт в Иерусалиме и не пошли к Стене Плача. Значит, не о чем просить, не за что благодарить и не в чем перед богом повиниться?
    - Почему, есть. Просто времени не осталось... Прямой эфир шесть часов, а потом - сразу на площадку. Так что… не до плача было. За меня балетные наши поплакали, они ходили. Кстати, в удачный день попали. Сегодня там людей камнями забросали.
    - Вы не боитесь в такой горячей точке выступать?
    - Я свое уже отбоялся. И потом, в этой стране героизм - жить, а не приезжать петь…
    Это - пока не разговор, так, разминка. Я терпеливо жду, когда он втянется в беседу, а главное - пытаюсь почувствовать его, поймать настроение. Леонтьев легко двигается по комнате, спохватывается, что у него нет сигарет, отыскивает их на туалетном столике, устраивается в кресле напротив и смотрит на меня все с той же легкой иронией: дескать, ну, давай сюда свои домашние заготовки.
    - Один из законов Мэрфи гласит, что все самое прекрасное в жизни либо незаконно, либо аморально, либо приводит к ожирению.
    - Ха! Я первый раз слышу…
    - Последнее вам не грозит. Так ваше самое прекрасное в жизни - незаконно или аморально?
    Как не нравится ему этот вопрос, я чувствую по нависшей паузе каждым своим нервом.
    - И законно, - наконец отвечает он, - и вполне морально, - а в голосе, несмотря на холодноватую снисходительность, явно проскальзывает нотка угрозы.
    - Но это закон, - настаиваю я, - он не знает исключений.
    Грозу уже унесло ветром.
    - Значит, я вне закона, - отшучивается Леонтьев. - Время идет, и я понимаю, что все-таки самое лучшее, что у меня есть, - сцена. А это вполне и законно, и морально, и нравственно. Конечно, в меру того, насколько я сам морален.
    - А вы моральны?
    - Да, - мягко говорит он. - Ну, не стану говорить, что я достиг необыкновенных высот нравственности. Но по крайней мере я считаю, что я приличный человек, порядочный. Я соблюдаю свои внутренние заповеди, чту свой моральный кодекс. Думаю, что я в большей степени хороший человек, чем плохой.
    - Среди ваших поклонников больше мужчин или женщин?
    - Женщин, - он произносит это с оттенком некоторой нежности.
    - Женщины, как известно, делятся на прелесть каких глупеньких и ужас каких дур. Ваши - какие?
    - Ну не знаю, не знаю… Я ведь в зале тесты на IQ не провожу. Не дурочки - серые и непролазные, это точно. Раз пришли ко мне, уже не дурочки. Нет, они у меня умницы.
    Несколько часов спустя он будет стоять на сцене самого большого концертного зала, забитого так, что не то что яблоку - окурку негде упасть, заваленный цветами, подарками, конфетами, мягкими игрушками… И сотни женских рук будут рвать края его одежды в разные стороны - каждая к себе.
    - Господи, они так к нему тянутся, - остроумно заметит кто-то, - будто надеются коснуться и исцелиться.
    А еще через час, когда Леонтьев после бесконечных выходов на бис раздаст бессчетное число автографов и наконец выйдет на улицу, его сметет, намертво прижмет к стене и утопит под собой никем не контролируемая толпа поклонниц.
    - Шо они таки хотят от Валэры? - недоуменно спросит у меня с непередаваемым акцентом сотрудник местной службы безопасности. Мы с одинаковым любопытством будем наблюдать, как голова Леонтьева исчезает под нависающими фотоаппаратами и прыгающими вверх-вниз женскими головками. И я скажу ему на чистом иврите:
    - Секса!
    Благо слово это на всех языках мира звучит одинаково.
    И он, согнувшись пополам от хохота, воскликнет:
    - Шо они себе думают, эти шлемазл (на идише "дурочки, недотепы". - Авт.) - он же всех не сможет!
    Они не думают, - снисходительно объясняю я ему основы женской психологии. - Это основной инстинкт.

    Все дело в Фаусте

    Наутро теперь уже я с иронией напоминаю Леонтьеву:
    - Как вас вчера ваши "ой какие умницы" спиной по камням-то возили. Я думала, еще чуть-чуть и будет у них вторая Стена Плача!
    - Да, помяли, - признает он и смотрит на синяки, оставшиеся на обеих руках.
    - А что это вы так спокойно говорите?! - возмущаюсь я. - Помнится, когда в Питере фанаты вашу шубу из чернобурки в клочья разнесли, вы не были таким благодушным!
    - Конечно, злился, жалко было, - припоминает он, - но здесь… - и после паузы, - все иначе. Жить тут нелегко. И тревожнее, чем в Москве, и с работой тяжело…
    - Это правда, - сдаюсь я, - многие возвращаются в Россию.
    Он неожиданно смеется:
    - У меня поклонник был - уже в годах, но ярый такой! Он уехал в Израиль. Нашел себе молоденькую девочку, женился, родили они сына, назвали Валерой и стали хлопотать, чтобы фамилия у ребенка была Леонтьев.
    - Чего? - от удивления я забываю правила русского языка, - уж больно подозрительная фамилия, какая-то не еврейская…
    - Да, - усмехается он. - Ну так вот, они вернулись!
    - А фамилию-то получили?
    - Вот этого не знаю.
    Здесь, в Израиле, Леонтьев удивительно расслаблен. Неизменно закрытый для журналистов, тут он общается - нет, не с удовольствием (этого, как утверждают близкие ему люди, вообще никогда не бывает), но, во всяком случае, охотно.
    - Итак, вернемся к объекту обожания. Вот вам перевалило за 56. Наступает новый этап творчества?
    - Как-то давно я встретил Павла Глобу, мы сидели после концерта, болтали, и вдруг он сказал: "В 55 лет вас ждет новая слава!"
    - И что?
    - И ничего. Уже 56. Слава где?
    - Знаете анекдот: "Cтал бедняк молиться: "Боже всемогущий, дай мне выиграть миллион…"
    - Да, знаю: "Ты хотя бы лотерейный билет купи..." Нет, я-то как раз покупаю билетики! Вот я Владимиру Бортко позвонил, когда он начал снимать "Мастера и Маргариту"… Но я по возрасту не подошел, Га Ноцри в романе совсем молодой человек. Правда, Бортко предложил снять другой фильм, специально под меня. Так что, может, еще и получится.
    - А кого бы вы хотели сыграть кроме Иешуа?
    - Я в каком-то интервью сказал, что с радостью сыграл бы Дориана Грея. Тут же появляется публикация: "Леонтьев снимается в роли главного гомосексуалиста всех времен и народов!" Но дело ведь не в гомосексуализме или гетеросексуализме. Это - очередная версия "Фауста", человека, продавшего душу дьяволу. Только Дориан продает душу своему портрету.
    На этой ноте все и заканчивается, время просто истекает.
    - Может, после концерта… - забрасываю я удочку.
    - После концерта сразу в ресторан поедем, - говорит он, - я же день рождения еще не отмечал, буду проставляться. Так что сегодня праздничная ночь…
    "Ночь полнолуния - праздничная ночь, и я ужинаю в тесной компании приближенных и слуг", - мгновенно всплывает в моей памяти. Действительно, а почему не Воланд? Вот тебе: и кожа, сожженная загаром, и неизменно распахнутый ворот. И даже боль в колене, на которую он сегодня мимоходом пожаловался - дескать, прихватило, - не надо придумывать. Разве что для Воланда он слишком чувственный. Общается, выступает, расслабляется - так и прет от него эмоциональный торнадо, сметая все на своем пути.
    Вечеринка, посвященная факту собственного рождения, превращается в праздник для приглашенных. Леонтьев намеренно старается свести к минимуму дифирамбы в свой адрес, переключая внимание на близких ему людей, сидящих вокруг. Постоянно говорит им, какие они талантливые, умные, замечательные и как дорожит он каждым из них. Адресаты смущаются и тают.
    Организаторы гастролей - два Марика, два родных брата, два живописных, хватких еврея, приготовили сюрприз. Когда подарок появляется на свет и начинает переливаться драгметаллами, мне кажется, что это - копия Державы, что хранится в Алмазном фонде. Оказывается - драгоценный сосуд со святой землей Израилевой.

    Разбитая тарелка

    На следующий день меня просят несколько минут потерпеть - "сейчас Валерий Яковлевич догримируется…" "Знаю, знаю, табу", - машу я рукой и пристраиваюсь ждать. Миг спустя кто-то из близких к Леонтьеву выходит в коридор, неосторожно оставляя дверь приоткрытой. И я неожиданно вижу, как в зеркальном отражении артист сосредоточенно, быстрыми точными ударами кисточки практически до неузнаваемости меняет свое лицо. Я наблюдаю за этим немного фантастическим зрелищем несколько долгих секунд, а затем очень тихо закрываю дверь.
    Еще через пару минут передо мной готовый иронизировать и впадать в романтическую сентиментальность молодой, полный энергии человек.
    - Вы никогда не рассказываете о детстве. Не любите вспоминать?
    - Да просто не помню, - искренне говорит он.
    - Что, совсем? - не верю я.
    - Да, удивительное дело: какие-то обрывки из отрывков. Здесь кусок вытащил, там кусок, ничего не стыкуется, как разбитая тарелка… Наверное, это из-за того, что меня таскали с места на место в детстве. Из-за профессии отца (отец Леонтьева работал ветеринаром-оленеводом. - Авт.) больше шести месяцев мы нигде не задерживались.
    - Ну хоть эпизоды…
    - Помню, игра одна странная была - на севере Коми АССР. Родители брали шест, которым погоняют оленей, полировали его, делали острую пику и давали детям. И надо было так бросить эту пику, чтобы она вошла в сугроб, но не зарылась, а вышла насквозь. У кого дальше, тот и победил. Ну, потом прыжки с крыши. Сидишь на третьем этаже, страшно… Все нахохлились, как вороны, на самом краешке крыши, смотрят друг на друга - ну, кто? Потом один делает попытку, а другой теряет равновесие и летит вниз… Что еще? Тонул вот. Это мне было лет пять, и я благополучно пошел камнем на дно. До сих пор помню: пузыри, пузыри, пузыри…
    - Страха перед водой не осталось?
    - Нет. Я в семнадцать лет в Анапе с острогой на крабов охотился. Есть было нечего, и моя добыча оказывалась существенной добавкой к столу. А еще - на стройке работал. Теперь, когда приезжаю в Анапу на гастроли, вспоминаю: "О! Я здесь кирпичи таскал"!
    - У вас есть сводные сестры…
    - В живых их уже нет, - поправляет меня он.
    - Не было в семье трений?
    - А мы и не жили никогда вместе - большая разница в возрасте… Так что, сама видишь: детство мое - не самая благодатная среда для изъятия трогательных воспоминаний.
    Пока интересующий меня объект по утрам отсыпается, мы вместе с его музыкантами и танцорами загораем на пляже, осматриваем древние развалины, просто болтаем. Я беру за правило ничего не спрашивать про Леонтьева - знаю, стоит проявить неосторожный интерес, они замкнутся и я не узнаю ничего. А так они сами начнут о нем говорить.
    Я быстро замечаю, что дистанция между звездой и окружением велика. Между собой они зовут его "Яковлевич" - даже те, кто работает с ним по двадцать лет. Я узнаю, что он: дорожит людьми, не отказывает в помощи в тяжелую минуту, не то что не орет - голоса не повышает, но его распоряжения выполняются беспрекословно. У него можно занять денег. Еще он не терпит интриг и на дух не переносит, когда из-за чьей-то безалаберности даром теряет время.
    Я постепенно осознаю - за романтичным образом, который создал и четверть века гениально играет Леонтьев, стоит железная воля железного человека.
    Однажды в откровенном разговоре я все-таки спрашиваю:
    - Какой он? Что в нем главное?
    - Одинокий, - говорят мне. - Закрытый, замкнутый даже. Сидит целый день в номере, книжку читает. Иногда так его жалко! - И добавляют с горькой ноткой: - Раньше все было иначе. Раньше он был целиком наш! Проснется ночью после концерта, а мы где-нибудь сидим. Он нас разыскивает: "Ребята, я с вами"!
    - А сейчас?
    - Сейчас? Редко-редко когда в поезде сбежит от своей охраны - "Дайте хоть водки выпью!"
    - Что его так изменило?
    - Время. Расслоение это, которое в обществе произошло. Ну а потом, устает он, конечно, нагрузка-то непосильная! И не отдыхает совсем. Раз в год на три дня смотается в Майами, и все… - Продолжение следует после паузы: Хорошо, что у него все-таки есть Люся! (Людмила Исакович, жена Леонтьева, постоянно проживает в США. - Авт.) Это, наверное, очень важно для него - знать, что хоть кто-то, хоть где-то тебя ждет.
    - Как они жили?
    - В первые годы неплохо. Если бы только она тогда не уехала!

    Домовой из детства

    В последний день я на интервью не рассчитываю - думаю, сейчас скажет: "Ну, хватит уже, попила кровушки!" Но он просит только: "Давай сегодня так, влегкую, о том о сем". О том о сем мы и болтаем. Он рассказывает, что одно время увлекался фотографией, потом забросил.
    - И где снимки? - спрашиваю я, уже мысленно представляя их опубликованными.
    - Да где-то в сундуках! - машет он рукой.
    - Все у вас в сундуках, - злюсь я, - интервью вы давать не любите, фотографироваться ненавидите, сайт ваш закрыт…
    - Да не надо мне всего этого, - равнодушно говорит он.
    - А что вам нужно?
    - Ну, скажем, в небо смотреть. Знаешь, люди обычно перестают это делать лет в семь, а зря.
    - Инопланетную тарелку ждете?
    - Никогда не встречал, - в его голосе звучит сожаление. - Но если бы увидел, тут же побежал бы, хотя уфологи предупреждают: ни в коем случае. Но ведь так интересно все, что находится за гранью нашего знания!
    Зато я в детстве домового видел - такое яркое воспоминание! Мне тогда года четыре было. Помню, Новый год, родители нарядили елку. Шары повесили, конфеты, - увлеченно рассказывает он. - Проснулся я среди ночи, захотелось мне к елке: она такая таинственная. Встал, подошел тихонечко и тянусь к конфете - сорвать. А под елкой кто-то маленький, злобный, весь в шерсти, как ударит меня по руке! - после паузы он начинает смеяться. - Ну я, конечно, разорался не своим голосом, родители проснулись, примчались: я весь в слезах! Облазили весь дом, ничего не нашли! Меня успокоили, забрали спать к себе…
    - Еще что-нибудь мистическое с вами в жизни случалось?
    - Будильник у меня одно время постоянно с комода падал. Сижу где-нибудь на кухне, никого в доме нет, и вдруг - бац! Потом перестал. А еще я никогда никому не могу дозвониться с первого раза, даже со второго не могу - все время не туда попадаю!
    Мы продолжаем болтать о мистике, договариваемся, что нечто неведомое все же существует.
    - Пора финалить, - говорит он.- Время… А после концерта опять в кабак поедем.
    К последнему выходу на аплодисменты Леонтьев мокрый как мышь.
    - Какая ему сейчас вечеринка, - сомневаюсь я, - он же, как тот попугай из анекдота, рухнет сейчас с жердочки-то!
    - Не рухнет! - оптимистично заверяют меня, - он и не такое выдерживал…

    Брат по крови

    И в самом деле - всего четверть часа спустя Леонтьев вновь во главе праздничного стола: говорит остроумные тосты, рассказывает, нет, скорее мастерски разыгрывает истории из своего прошлого, причем так, что собравшиеся валяются от хохота. А потом он выпивает бокал красного вина и самозабвенно танцует вместе со своим балетом под "АВBА", "BoneyM".
    - Вот сейчас напрыгается, а завтра нога разболится, - очень тихо говорит кто-то из окружения. - Может, напомнить?
    - Ты когда его последний раз видел таким расслабленным? - возражают ему. - Оставь, видишь, человеку хорошо…
    - А что, такие вечеринки редкость? - позволяю себе вмешаться в разговор.
    - Ну, может, раза два в год, обычно здесь, в Израиле, и только очень тесным кругом, тут никогда… - фраза обрывается.
    - …не бывает журналистов, - с улыбкой заканчиваю я.
    Они смотрят на меня так, будто я не просто вошла в тапочках в мечеть, но и тщательно вытерла подошвы прямо у минарета.
    - Здесь никогда не бывает даже малознакомых людей, - говорят мне, в голосе явственно звучит не обиженная - оскорбленная ревность.
    - Ну что же, - легко пожимаю плечами, - у журналистов свои боги, циничные и жестокие, но я позволю себе невинное удовольствие не стать продажным апостолом этой Тайной вечери.
    Вечеринка затягивается до глубокой ночи, но у каждой песни бывает конец, а на стыке города с рассветом заканчивается вместе с гастролями и этот весенний бал полнолуния.
    …Мы стоим на улице под черным, низким небом чужой страны, с которого слиняли все звезды.
    - Видела сегодня, как с одной стороны неба солнце садилось, а с другой - вставала луна? Такая красота! У меня аж клыки зачесались!
    - Так вы вампир? - ахаю я. - Как приятно встретить брата по крови!
    Мы оба смеемся.
    - Так вы все-таки готовы продать душу дьяволу?
    - Ждешь, что я сейчас скажу: "Ах! Нет! Как можно!" - и он вновь смотрит на меня с бесконечной, совершенно нескрываемой иронией. - А вот не скажу! Что готов продать - тоже не скажу. Еще не готов. Но я бы попробовал, я бы поторговался, я бы с ним это обсудил. Если бы можно было договориться, чтобы не на вечность, а на время.
    - А за что? За что готовы?
    - "За что", - с легкой усмешкой передразнивает он. - Понятно, за что. Чтобы вечно быть здоровым, молодым, вечно быть востребованным. За что же еще? Но попробовать, попробовать, не сразу. - Он опять замолкает. - Если бы он пошел на это…
    - Вы хоть счастливы? - тихо спрашиваю я.
    Его лицо мгновенно преображается: становится строгим, как будто с него разом смахнули все эмоции.
    - Нет.
    Четыре часа назад он сделал большой гешефт торговцам цветами - окрестные магазинчики были выпотрошены до последней ромашки, а вперемежку с бутонами к его ногам сыпались разбитые женские сердца.
    - Вы не счастливы? - я не могу поверить своим ушам.
    - Нет.
    - Почему?
    В его глазах и одновременно в голосе вновь вспыхивает легкая насмешка.
    - Я скажу тебе… Завтра.
    - Но завтра не наступит, - протестую я, - ведь все кончилось.
    - Куда ты торопишься? - лениво тянет он. - Целая жизнь впереди, еще можно столько раз встретиться…
    - Я сейчас хочу!
    - Нет, завтра… В конце концов мы вместе летим в Москву.

    P.S. …В самолете он, уютно свернувшись, всю дорогу бессовестно и как-то особенно безмятежно дрыхнет, а я пытаюсь сложить в единое целое обрывки впечатлений. Какой он? Получается - доступный, простой, откровенный, мягкий, и все это - иллюзия. Каждый день он совершенно иной, как с чистого листа. Самодостаточный и совершенно одинокий.
    А еще я решаю: стоит ли разбудить человека, который отработал вживую четыре аншлаговых концерта так, что его обмахивали полотенцем, словно боксера на ринге, зажег праздничную ночь подобно Воланду "для тесного круга приближенных и слуг", прошел мучительный шмон в израильском аэропорту, и спросить: "Чего тебе не хватает для счастья?"

    Татьяна Федоткина
    Атмосфера
    1 ноября 2005

    Написать/прочитать мнения о статье


    Пинк тайно выступила в Москве
    “Халтурить” на заказниках в выходные в Москве, кажется, стало необычайно модным у западных звезд шоу-бизнеса.

    Пугачева запела по-государственному
    У палатного подъезда.

    Sparks. Величайшие поперы в январе приедут в Москву
    «Б-2», 26 и 27 января 2006-го года.

    Земфира отомстила Москве
    У Земфиры за истекшие пять лет поубавилось задора и открытости. Подсел голос. Зато прибавилось лощеного профессионализма и композиционной изощренности.

    Боя Джорджа будут судить в феврале
    Он обвиняется в хранении наркотиков.

    «Тату» отняли песню у Робби Вильямса
    Они заключили тайную сделку на покупку песни «Wrapped around your finger» с известным английским автором текстов Гаем Чемберсом.

    <<< все новости текущего месяца >>>

    АРХИВ НОВОСТЕЙ: 2004 / 2003 / 2002 / 2001 / 2000


    АРХИВ НОВОСТЕЙ
    2005 год
    январь >>>
    февраль >>>
    март >>>
    апрель >>>
    май >>>
    июнь >>>
    июль >>>
    август >>>
    сентябрь >>>
    октябрь >>>
    ноябрь >>>
    декабрь >>>
    2004 год
    январь >>>
    февраль >>>
    март >>>
    апрель >>>
    май >>>
    июнь >>>
    июль >>>
    август >>>
    сентябрь >>>
    октябрь >>>
    ноябрь >>>
    декабрь >>>
    2003 год
    январь >>>
    февраль >>>
    март >>>
    апрель >>>
    май >>>
    июнь >>>
    июль >>>
    август >>>
    сентябрь >>>
    октябрь >>>
    ноябрь >>>
    декабрь >>>
    2002 год
    январь >>>
    февраль >>>
    март >>>
    апрель >>>
    май >>>
    июнь >>>
    июль >>>
    август >>>
    сентябрь >>>
    октябрь >>>
    ноябрь >>>
    декабрь >>>
    2001 год
    январь >>>
    февраль >>>
    март >>>
    апрель >>>
    май >>>
    июнь >>>
    июль >>>
    август >>>
    сентябрь >>>
    октябрь >>>
    ноябрь >>>
    декабрь >>>
    2000 год

    © 2000 Эректрофон
    При поддержке www.gay.ru

    404 Not Found

    Not Found

    The requested URL /cgi-bin/php/neolinks.phpl was not found on this server.


    Apache/1.3.39 Server at erectrofon.gay.ru Port 80